Урод - Страница 77

Она поймала его взгляд, но ничего не сказала. Темные глаза насмешливо прищурились. Крзйн прочистил горло.

— Я… кх-м… Мне уже лучше.

— Вижу. Если хочешь есть — возле тебя стоят миска с олмом. Кроме олма у нас почти ничего не осталось, так что если хочешь жрать — давай. Тангу будет, как только доберемся до Себера.

— Потом. — Серые шелушащиеся зерна олма не выглядели аппетитно, хотя десяток Эно назад он отдал бы за миску разварной каши правую руку. — Я не голоден.

— Как хочешь.

Они молча смотрели друг на друга. Словно искали слова, которые полагалось произнести в такой ситуации. Но слова ие шли, и горячая пыль, залетавшая сквозь прорехи в навесе, образовывала в лучах света причудливые переливающиеся узоры.

— Ты уверен, что годишься для Тильта? — спросила наконец она. — Ты не выглядишь крепким.

— Думаю справиться. Когда-то я неплохо крутил дубину.

— Если не справишься — не думай, что Тильт согласится держать тебя в калькаде хотя бы один Эно. Его любимый девиз — «Нам не нужны ненужные люди!». Так что имей в виду. Дохляки у нас долго не остаются… Тем более — тайлеб-ха.

— Следи за собой! — вяло огрызнулся он. — Я еще не видел, чем ты зарабатываешь свою горсть олма.

Его ярость, казалось, ее позабавила. Она усмехнулась.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Нет.

— Нет?

— По этой части у нас есть Тэйв. Ее место — рядом с Тильтом на первом нальте. По правую руку… Я зарабатываю тем что шесть Эно из восьми рву себе связки на руках и ногах. Я акробатка.

— Тэйв?.. — Он вспомнил молоденькую девушку с застывшим взглядом старухи. — Не думал. Тильт говорил, она посудомойка, кухарка и…

— У нее остается порядочно времени. К тому же Тильт никогда не перегружает ее на длинных переходах… работой. Но ты свою пасть можешь заткнуть сразу. Если только подойдешь ко мне или Тэйв, хозяин о тебе позаботится. О, еще как. Так что если думаешь посластиться за пустой тулес — лучше выпрыгивай на ходу. Мы здесь работаем. А женщин будешь искать в Себере, если, конечно, они не лишатся чувств при виде тебя.

Она не столько была зла, сколько была самой злостью. Бледная, с тонкими, остро очерченными губами и горящими темными глазами, худая и жилистая, она смотрела на него с нескрываемым презрением. Крэйн в который раз увидел себя со стороны, словно успел словить соскользнувшее с ее глаза собственное крошечное отражение. Она видела его бесполезным мешком с костями, пустой покупкой своего хозяина, грязным и больным тайлеб-ха, которого закинули, как мусор, в последний нальт.

Крэйн почувствовал, что почти ненавидит ее, даже не столько саму эту одуревшую от долгой дороги и голода акробатку, сколько выражение ее лица, этот лихорадочный и острый блеск глаз. Потому что лицо это до боли напоминало его собственное, то лицо, которое смотрело на мир его глазами. Настоящее лицо Крэйна вряд ли когда-нибудь сможет выражать чувства.

— Ладно, не слушай… — Она махнула рукой. — Каждый ест свои лепешки, вот и все. Твоя — быть уродом, моя — рвать руки и ноги, корячиться на песке. А за женщин… Найдешь ты их в Себере, я скажу куда идти. За две горсти олма там и хегга примут, а ты все-таки еще крепкий, хоть и тощий, как сама смерть. Настоящий тайлеб-ха.

— Я больше не пью тайлеб.

— Знаю. Но черные губы ты увидишь в зеркале, даже если вздумаешь посмотреть в него перед смертью. В Себере тайлеб-ха терпят, там мягче, чем в Трисе.

Худая акробатка задумалась, глядя за переплетающимися следами полозьев. Крэйну внезапно бросилось в глаза, что вся она была какая-то опухшая и безвольная, как причудливая человекоподобная кукла, сделанная из старого мешка и набитая олмом. В ней не чувствовалось жизни, в замершей безвольной позе вообще не чувствовалось ничего живого. «И это тоже человек, — с горечью подумал Крэйн. — И тоже наверняка мыслит. О чем?»

— Как тебя зовут? — неожиданно спросил он.

— Тильт тебе уже говорил. Лайвен.

— Давно ты с калькадом?

— Тысячи четыре, наверное. Тяжело сказать наверняка — с такими переездами пять Эно идут за один… Тильт подобрал меня в Калидоре, это небольшое селение далеко за Нерданом, по ту сторону Моря. Оттуда иногда видно берег. Наверное, Себер. — Она смущенно улыбнулась. Но поймала взгляд Крэйна и усмешка превратилась в острую ухмылку, в которой яда было больше, чем в созревшей личинке бальма. — А ты чего пытаешь-то? У самого хозяина спросить боязно?..

— Нет.

— К нему и лезь. — Она поправила на небольшой груди складки талема. — А ко мне нечего. Понял?

— Понял тебя, — покорно ответил он. — Я не буду тебя спрашивать.

Акробатка взглянула на него, и в ее взгляде ему почудилось удивление.

Тайлеб покидал тело неохотно, прошло полных семь Эно, прежде чем Крэйн смог самостоятельно двигаться. Несмотря на то, что шаги были неуверенны и коротки, как у ребенка, а руки предательски дрожали, в голове прояснилось, даже зрение, казалось, восстановило прежнюю остроту.

На остановках, когда возницы ставили нальты тесным рядом и разводили костры, чтоб приготовить пищу, Крэйн ходил взад-вперед, одновременно разминая непослушные руки. Мышцы набрякли сухими онемевшими мешками и отказывались сокращаться, но он работал долго, зная, что лишь здоровый пот сможет полностью очистить тело от пропитавшего его тайлеба. Через семь Эно угольно-черные губы были единственным свидетельством того, сколь низко пал в свое время младший шэл Алдион. В сочетании с ужасными шрамами они придавали лицу совершенно нечеловеческое выражение. Спутники Тильта, составляющие его калькад, косились на Крэйна, но вслух ничего не говорили — то ли боялись хозяина, то ли попросту не считали нужным. Эти худощавые сутулые люди, чьи лица, казалось, занесло песком от подбородков до бровей от долгих скитаний, вообще были молчаливы. Лишь только нальты останавливались на привал, они привычно выбирались из-под навесов и садились неровным кругом на земле, подстелив скатанные валиками талемы и вельты. Друг с другом общались скупо, часто ограничиваясь лишь резкими экономными жестами, также молча и неторопливо ели.